Архив рубрики: Любомудрики

Музе

 

Истаяла, истомилась
Душа. Заалело пламя.
Случайно ты мне явилась.
Явила свой лик и знамя.

Нездешняя, неспокойна,
Взяла, повела по следу.
Я буду тебя достойным.
Забвенье – моя победа.

С которым из нас сольешься?
Счастливчиком буду ль избран?
Кому ты дождем прольешься?
Кого пригласишь на тризну?

О вздоре, о сердца боли
Не смею тебе поведать.
Мы съели с тобой пуд соли.
Любви не пришлось отведать.

Жестокая ты, больная,
Измученная свободой.
Я верю тебе. Я знаю:
Мы дети дурного года.

Безмолвие – это кара.
Я паж твой и твой властитель.
Приму я судьбы удары.
Лишь ты не оставь, спаситель.

Под Есенина

 

Сцена – занавес социума.
Я с вами, но не внутри.
Старость, губы пождав, косится:
Что он делает, смотри-ка, смотри!
Где бы ни были мы по одури,
По нелепой слепой гордыне —
Не сносили своего горба мы,
В рабстве коснеем поныне.
Не хочу, рвусь наружу отчаянно —
Не пускает молва:
Успокаивающие, каиновы,
Усталые злые слова.
Все перемелется-перелюбится…
А по головам — лопатой равняют!
Успокоится он, сам загубится —
И не таких у нас укатывает-укатает.
Неужели все так… Дорогие, хорошие?!
Где небо? Не вижу света!
Искра тлеет моя, заброшена…
Нету мне от Бога ответа.

Цыгане

 

Закрывая лицо, приходила
И садилась в тени, без света.
Мне искусство свое открыла,
Соблазнившись звоном монеты.

Нагадала дома и грозы,
 И детей, и любовь, и пламя.
И исчезла, уйдя в морозы,
В вековую тьму и преданья.

Нет цыган. В тех печах сгорели,
Где из нас выплавляли совесть
И немногие выжить сумели,
Где шла века грустная повесть.

Не по Лорке – по Аполлону
«Чибиряшечку» мы узнали.
Не по Блоку – по Шампольону
Мы их древний код разгадали.

Не по Кармен – по Казанове
Прочитали их пламень в детстве.
Ах, ромале, какой зазнобе
Отдал вашей я свое сердце?

Не по Пушкину, не по книге
Не по Сличенко, не по песне –
Мы в одной с вами тайной лиге.
И хоронят нас часто вместе.

Несправедливость

 

Конечное время у гения.
Потом он нем, как растение,
Он весел и мил со студентами
И разными корреспондентами.
Блондинкам он делает деток
И не забывает брюнеток.
Мы скоро и страшно мельчаем,
Когда НобелЯ получаем.
Спасти нас может немногое:
Голодное, честное, строгое
Рубище Диогена:
Вечность — наша арена.
Наши немногие зрители
Давно уже небожители.
А жизнь с огромными сиськами –
Другие прославят записками.

Вода Жизни

 

От водки – вся беда и полбюджета.
Ее искоренить – мечта поэта.
Но если он еще и гражданин,
Хлестать ее он должен не один.
Сход граждан «на троих» демократичный –
Суть наше вече, рада, сбор публичный,
Наш клуб по интересам, наш сенат.
Коль сам не пьешь – не лезь к нам, супостат.
Болезнь трезвости преодолеем мы,
И воссияют лучшие умы
России в радость и врагу на поруганье…
Непродуктивно водки отрицанье.
Она  отрада для белковых тел.
Прожить без водки я бы не сумел.

Вечеринка

 

Искрометна игра вдохновенья; герои,
Как всегда, уморительно машут руками –
Им не нравится мир; они сделают сами
Его заново… Благополучные двое –
Двое сытых, приличных, чужих на пирушке,
Нищих духом, но крепко сидящих  на троне
Династическом – юные злые старушки
Не врубаются в спор и скорбят об уроне,
Нанесенном гостями пурпурной обивке,
Зеркалам, запечатанным мерзкой помадой,
Не спеша добивают  дорогие опивки,
Пока гости неловко толкутся в парадном,
И прощаются, и обещают вернуться,
И доспорить о потных валах вдохновенья,
И урон возместить за разбитые блюдца,
И условиться справить опять день варенья…
Кто хозяева жизни? Так те или эти?
Вдохновенно богема продастся и стухнет.
Дьявол всем одинаково сплел свои сети.
Дети денег спокойны. Ведь их власть не рухнет.

Сталин

 

Ловец ущербных душ,
Покорных и унылых,
Сорвавший ловкий куш,
Сведя страну в могилы,
Властитель-кукловод
Коварно и нелепо
Забрал в полон народ,
Ни радости, ни хлеба
Не предложив взамен
Бескрайнего злодейства:
Необратимый тлен
Смертей и лицедейства.

Статуя Тирана

 

Шел на рекорд и мертв.
Не удержал. Устал.
Пуст пьедестал.

На беду матерям,
Мастером смертных дел
Стать он сумел.

Выигранный бой с судьбой –
Майя, фантом. Сном
Не убаюкать гром!
Выбери — жить. Быть!
Остановись! Всмотрись.
Синяя высь.

Счастию двух глух,
Воле судей слеп.
Горек его хлеб.

В мире весна красна.
Нем исполин. Один.
Мертв и непобедим.

Поэт на берегу Стикса

 

Нарисуй — и расстанешься?
Что писал – позабудут?…
—    Свет небесный – останется.
Мир с тобою пребудет.
Только люди любимые,
Только речи сердечные,
Нежно в сердце хранимые,
Будут помниться вечно мне.
Нет смертей и разлуки нет,
С вами нет расставания:
Мне останется вечный свет
Ваших душ в назидание.

Зову

 

Если… да что говорить…. Дальние споры смолкают.
Тише…. Так хочется жить! Тенью лучи проявляют
Створ, крестовину окна. Пихты  и кончики елей
Золотом красит луна: как мы, слепцы, проглядели?
Вглубь застарелых аллей конки рельеф обмелевший
Тащит вчерашних затей выспренний, полуистлевший,
В сторону сметенный сор переразмеченных правил.
Словно пустой разговор в силе прошенье оставил.
Миловать, милый, молить – выпросим вместе забвенье,
Правда ведь, меньше болит? Скоро вдвоем очищенье
Примем, о, грешники сфер книжных, мещанских, приблудных
К действу мальчишеских шхер! Боцманов путь многотрудных,
Смело ведущих вперед в бой корабли в половодье,
Здесь, начинаясь, зовет! Юное, наше отродье
Сделало музыку дня явственной даже калеке,
Словно щепотку огня дав в назиданье о веке,
Общем и выданном всем. Настрого свят, в упованье
Новый встает Вифлеем. Горечь отринута. Данью
Время пески диадем плещет в глаза мирозданью.